Август — самый красивый месяц в году. Во всяком случае, так сейчас кажется. Тяжелые, темно-зеленые листья, тяжелое небо, низкое солнце, тепло, но темнеет раньше, и вечера становятся холодными. Чуткая натура переживает в августе то, что переживает умная женщина в тридцать с небольшим лет. Когда ещё все хорошо и всего так хочется и все очень интересно — и, более того, все с каждым днем все интереснее. И можно что хочешь — и не спать ночами, гуляя по летнему городу, и осваивать горные лыжи, и ловить восхищенные взгляды и старшеклассников, и пожилых. Но странная грусть поет в душе тихим и тонким голосом, и первые морщинки под глазами, и что-то с кожей на разных неожиданных местах, и все это вместе подсказывает, что счастье будет не долгим.

далее »

Когда я вчера вечером вышла из дома, светило низкое солнце, и я сразу поняла, что забыла дома солнцезащитные очки. Щурясь и прикрывая глаза рукой, направилась к своей машине, и тут передо мной резко затормозил серебристый Мерседес. Не новый. Но серебристый. Затормозил и замигал аварийкой, стал гудеть клаксоном. Я не отнесла это на свой счет, но встревожилась. Когда я уже взгромоздилась на сиденье и уже снимала туфли (все москвички знают, что если ваши туфли дороже 900 рублей, управлять автомобилем нужно босиком), к машине подошел огромного роста чернокожий мужчина и стал барабанить в дверь. На мужчине была майка со страшным черепом, огромный серебряный амулет на цепи поверх майки с черепом, рваные в клочья джинсы голубого цвета и кроссовки из золотой кожи.

— Вы звезда! — сказал мне чернокожий. — Я вас знаю по программе про женщин без мужей! Дайте мне автограф, потому что вы популярны в моей стране, в Нигерии!

Чернокожий мужчина (до перестройки мы называли таких людей неграми и не видели в этом ничего плохого) был ростом под два метра, голос его гудел, как царь-колокол, красные белки его огромных выпученных глаз блестели и как-то особенно переливались. У меня не оказалось ручки. И чернокожий мужчина пошел за ней в свою серебристую машину. Я осталась покорно ждать. Он вернулся с фломастером и диском нигерийского певца, на нем я и написала, что, мол, всех благ тебе, Симон, большого человеческого счастья, твоя Жанна Эппле.

далее »

Скоро все станет не так интересно. Постоянно меняются программы, клетки тела умирают, клетки мозга, если верить телевизору, после ста грамм алкоголя уносятся унитазными водами в подземные резервуары для хранения нечистот. Меняется мода. Никому не интересен гламур, перестали носить мятые вещи, перестали читать Сорокина, перестали покупать DVD, количество потребления картофеля упало в несколько раз. Но это все уже как-то не очень интересно.

Раньше можно было разговаривать про секс и про деньги, сейчас про секс стало скучно, а деньги куда-то подевались. С подругами говорим о какой-то ерунде. О винирах, об операциях по уменьшению влагалища, о том, что вот скоро внуки, о том, женится ли Сергей Лазарев на Лере Кудрявцевой. Но это те еще беседы, произносятся слова, чтобы не было тихо. Всегда работает телевизор. Шутят Цекало и Ургант. Кому из нас теперь, в самом деле, интересно уменьшение влагалища?

далее »

Уборка дома занимает до обидного много времени. Вообще иногда кажется, что времени совсем ни на что не остается. Все это свистит, как пули у виска Штирлица: мгновение, мгновение… А тут еще уборка дома, дома, откуда нужно переезжать. Обидно убирать дом, в котором тебя не будет больше никогда. Не посуду мыть, а, скажем, отмывать керамическую плитку за унитазом. Ту самую, которая отмывалась в последний раз еще при прежнем президенте. Дети не помогают (в отца, что ли?), домработницы ломят ненормальные цены, а потом проходят желтой тряпочкой по видимым поверхностям и убираются восвояси, прихватив деньги и оставив запах Мистера Мускула и стоптанных старых башмаков. Невидимые поверхности остаются мне. На них уходит много времени, от этого мне грустно и тоскливо.

далее »

О красивых мужчинах писать скучно. Скучнее писать только о красивых женщинах. Последнее время я мало куда хожу, и красивых мужчин вижу в основном на городских афишах. Не то чтоб влюбляюсь, но думаю о них иногда.

Недавно долго висел некто Морриси. Пожилой человек с сильными руками, маленькие глаза, тяжелый подбородок, седые волосы, виски выбриты. Держал на руках младенца. И было непонятно: то ли Морриси его родил и вот теперь его жизнь, жизнь старого рокера вкорне изменилась, хотя и цепи на шее, и рубашка расстегнута до пупа, то ли он собирается этого младенца съесть. Навела справки: мне сказали, что Морриси поет высоким нежным голосом, и когда-то давно он был кумиром интеллектуальной молодежи.

далее »

Меня с детства привлекали швейные машинки. Наверное, своей основательностью. И серьезностью. Если задуматься, швейная машинка — удивительно асиметричная вещь. И она всегда тяжелее, чем выглядит. Когда вам нужно перенести швейную машинку с места на место, вы всякий раз готовитесь поднять что-то тяжелое, такое, у чего один край будет заметно тяжелее другого (и поэтому придется нести особенно осторожно), и все равно она оказывается немного тяжелей ожидаемого. И еще неудобней.

От швейной машинки исходит легкое ощущение угрозы: в ней же игла. Легко можно представить себе, как палец попадает, куда нельзя, и покрывается страшной стежкой. Пристально глядя на швейную машинку, понимаешь, что она не сразу остановит это свое движение, кричи, не кричи. Это станок. С таким не шутят.

Швейная машинка выглядит дороже того, сколько обычно она стоит на самом деле. В ней щедро положено всяких металлов, блестящих и черных, есть разные регуляторы, емкости для шпулек, рычаги. Все это сделано с прихотливостью, которую видишь, рассматривая в музее страшные хирургические инструменты времен Булгакова.

далее »